Стики Пост
Еду в метро, зажатый потными работягами, подростками, слушающими дабстеп на полную катушку, кавказцами, общающимися на своём свистящем наречии. В вагоне жарко, тесно и тоскливо. В окнах мелькают серые тюбинги. На станциях вагон штурмует очереная порция усталых озлобленных горожан. Машинист везёт дрова, то и дело вагон дёргается, трясётся, слишком резко тормозит и трогается. Людская масса колышется из стороны в сторону, отдавливая друг другу ноги, и взбаламучивается резкими недовольными выкриками женщин в возрасте.
Почти не слышно, как объявляют остановки, остаётся только по картинке за окном узнавать, в какой части подземного грода я нахожусь.
Стою, прислонившись к дверям. Вернее, прижатый к ним. На какой-то станции заходит безрукий нищий и с интонациями четырёхлетнего ребёнка, рассказывающего стишок на детском утреннике, просит помочь, кто чем сможет. По вагону не проходит, потому что бессмысленно: не протиснешься. На следующей станции заходит бодренькая бабка с тележкой, продавливает себе дорогу до сиденья, как ледокол прокладывает путь сквозь арктические льды, читает короткую нотацию молодой беременной девушке, с размаху плюхается на сиденье и заводит разговор сама с собой о нравах молодёжи. Девушка дрожащими руками держится за поручень, бледное лицо выражает беспокойство. Девушке нехорошо.
Слышу вибрацию телефона в кармане, доставать бесполезно - руки прижаты к бокам.
В наушниках Боб Марли, но даже его позитивные вибрации не дают сил успокоиться, расслабиться и полюбить весь окружающий меня контингент.
Бабке с тележкой длинный неуклюжий студент нечаянно наступил на ногу. По вагону разлетелись флюиды возмущения, раздражения и неприкрытой злости, озвучиваемые визгливой матершиной из уст бабки-божьего одуванчика. Нет, нельзя её назвать божьим одуванчиком. Бабка - ползучий пырей. Сорняк, не приносящий никакой пользы, сорняк-долгожитель, с которым бесполезно бороться, но который упорно обращает на себя внимание. Вот и бабка такая же. Абсолютно никчемная, но любящая быть в центре внимания.
Пассажиры невнимательно слушают. Кто с усмешкой, кто с усталым раздражением, кто с сочувствием. А кто-то просто спит. Замечаю, что не вижу в вагоне детей. Наверно, время позднее, дома уже. Или раннее, спят ещё. Под землёй не поймёшь.
А поезд ползёт всё дальше. Машинист профессиональным неразборчивым голосом предупреждает о закрывающихся дверях.
На следующей станции мне выходить. Понятия не имею, как буду протискиваться к выходу. Готовлюсь работать локтями.
Поезд вылезает из тоннеля, снова резко остававливается. Часть толпы откидывает от дверей, мне удаётся встать в середине.
Двери открываются.
Слышу хлопок, будто петарда "Корсар - 3" взорвалась. И мощный удар по голове. Будто кобыла лягнула. И противный визгливый крик бабки, срывающийся на ультразвук. Не понимаю, как, но оказываюсь лежащим на платформе. Правую руку не чувствую. В порыве ужаса поднимаю голову. Рука на месте, даже целая. В голове будто разрывается самодельная бомба, начинённая гайками. В глазах темнеет. Опускаю голову на пол. Лежу, ни одной мысли в голове. Гармония. Наконец, решаюсь ещё раз приподняться. В вагоне дым. Небольшие языки пламени. Какие-то люди носятся по платформе, хаотичностью не уступая броуновским частицам. Кто-то сидит, кто-то ничком лежит в неестественных позах.
В голове что-то пульсирует. Нет, что-то колеблется, равномерно так, будто мой мозг превратился в метроном, щёлкающий в быстром, очень быстром темпе. Опять опускаю голову. Правый глаз не закрывается до конца.
Левый вообще не закрывается. Недюжинным усилием своей слабой, в общем-то, воли заставляю себя моргнуть. Ещё раз. И ещё.
Лежу, моргаю. В поле зрения вплывает бледное лицо девушки. Где-то я её видел.
- Эй! Эй, ты как? - слышу её дрожащий голос.
- Если не говорить о плохом, то всё хорошо, - пытаюсь казаться рубахой-парнем. Не получается, слово "плохом" выговариваю с третьего раза.
- Ты можешь встать?
- Дай попробую.
Резво понимаюсь, голова взрывается, снова падаю. Во второй раз понимаюсь куда медленнее. Вроде ничего. Руку не чувствую.
- Ты сама-то как?
- Ничего. Только думала, рожу прямо там.
Действительно, она не фигурально выражалась. Судя по животу, родить она точно сейчас могла.
Надо наверх. Идём к эскалатору. Вокруг носятся сломя голову люди, но стоит тишина. Слышу только голос девушки:
- ...Убила бы прямо там эту старуую овцу!
Перед эскалатором в стакане неизменно сидела тётка - смотрительница. Или как их там называют? Казалось, ничего и не произошло - поза расслабленная, глаза прикрыты. Работа в разгаре. Вот только лицо у смотрительницы сильно бледное.
Эскалатор встал намертво. И ни души на всех четырёх лестницах. Не считая парня, который сидел где-то на середине, дёрганно раскачивался из стороны в сторону и выл что-то из Пинк Флойд: "We don't need no education." Он был похож на старый дисковый музыкальный центр, застопорившийся на одном секторе диска и закольцевавший часть трека: " We don't need no education...We don't need no education...We don't need no education..."
Сколько раз я сбегал по эскалатору вниз. Причём ни разу не считал ступеньки. Но одно дело - сбегать. А вот подниматься.
- Может, передохнём? - спросила девушка. - А то где-нибудь на середине точно рожу.
Чёрт, как же я ей благодарен.
- Надо бы. А ты на каком месяце, если не секрет?
- Девятый. Через две недели роды должны быть.
- А чего она на метро ездишь? Где будущий счастливый отец на автомобиле?
- Какой отец? Случайные связи, незащищённый секс, - процитировала она социальную рекламу конца девяностых.
- А аборт?
- Папа сказал: "Будешь рожать".
- Ладно. Пошли?
И мы пошли. Девушка придерживала живот и смешно переваливалась с ноги на ногу. Я шел следом, и с каждым шагом мозг трясся, как желе, которое мама вынула из холодильника и несёт к столу.
Сколько тут ступенек? Двести? Триста? Пятьсот? Тысяча? Десять тысяч? Предпочёл не думать. Шаг, боль в башке, попытка пошевелить рукой. Шаг, боль в башке, попытка пошевелить рукой. Руки будто не было. Потом я про неё и забыл.
Где-то на середине передохнули. Сели на ступеньки и тупо уставились вниз. Было всё так же тихо. И люди все куда-то подевались.
Девушка достала из сумочки питьевой йогурт, распили на двоих.
Тишина. И только парень продолжал выть: " We don't need no education...We don't need no education...We don't need no education..."
Дальше не помню. Помню, как добрались до верха. Помню, как у меня дрожали колени. Помню, как стояли в вестибюле. Помню, как достал телефон. Одно новое сообщение. "Тём, поздравляю тебя с нём рождения. Всё у тебя будет хорошо. Оставайся таким, каким я тебя помню <часть сообщения отсутствует>".
Помню, как пробормотал: "Охуеть, поздравила всё-таки". Помню, как поздравил спутницу: "С Восьмым марта тебя, Девушка. Сына тебе хорошего".
Потом ноги подкосились, я упал и проснулся.
Такие дела.
Ну что тут рассказывать? Всё, как обычно, просто, непонятно и не правдиво.
Со всяким может случиться
Вениамин сидел на диване, и ему было не очень хорошо. Он уже и не помнил, когда ему было очень хорошо. Вернее, очень хорошо ему бывало часто, но это не то «очень хорошо», о котором тут говорится. Очень хорошо — это не полный достаток, квартира, обставленная
И вроде бы, всё есть, и друзья приходят, и говорят, что ты живёшь, как король, вот только королевы меняются, как у султана турецкого жёны, и все норовят, в конце концов, скандалить, демонстративно курить, стряхивать пепел в бокал с шампанским и уходить, пошатываясь
И вроде и молод Вениамин, а уже, как попавшийся в лапы кризиса среднего возраста лысеющий сорокалетний инженер, стремится к покою, постоянной женщине, котлетам,
«Эй, сейчас же самая жизнь начинается! Отрываться надо! Большой город, столько возможностей, движение постоянное, тусовки, знакомства!» — кричала
А Вениамину вот не очень хорошо. Да и что такое «хорошо»? И что такое «плохо»? Как всё просто было в детстве. Даже руководство было за авторством здоровенного мужика в жёлтой кофте. Руководство было не очень большого объёма и так и называлось: «В. Маяковский. ЧТО ТАКОЕ ХОРОШО И ЧТО ТАКОЕ ПЛОХО?» Только действовало это до пубертатного возраста. Потом следовать этим хорошим правилам стало
Когда не очень хорошо, но и не очень плохо, это называется «нормально». Но и нормального Вениамин в этой ситуации ничего не видел. Более того, всё было просто хуёво. «Просто хуёво, когда хуёво», — гласила надпись на постере, повешенном на одной из бесчисленных петербургских стен, сфотографированном и выложенном в ЖЖ молодым дизайнером по имени Стас. Стас был мастером на всякие таки фразы и общался с помощью бумаги, туши и клея со своим альтер эго по имени Лера. Но не будем о Стасе.
«Хорошо было бы, если б сейчас чудо произошло», — думал Веня, глядя на морскую гладь, проецируемую на стену комнаты простеньким проектором, экспроприированным с работы с целью починить.
На море хорошо. На море всегда хорошо. Пляжи Анапы — это не море. Море — оно не в городах. Оно отдельно от всего этого. Там, где толпы народа, где ходят раздутые диабетом и чревоугодием тела в купальниках, где продают прокисшее позавчера молоко, где ходят негры, задирают отдыхающих, фотографируются и пугают детей, моря нет. Это так, пародия, заменитель. Настоящее море нужно найти. Это хорошо знают крымские дети и вечный приятель всех боевых мальчишек и девчонок Владислав Крапивин.
Вениамину хотелось на море. Именно на настоящее море. Может быть, именно поэтому он заставил его возникнуть на оклеенной рыжими обоями стене.
«Босиком по асфальту. наша площадь и Ленин запомнят нас надолго», — мысленно процитировал Веник статус одной знакомой. И тут же кривая грустная ухмылка возникла на его расслабленной физиономии. «Да ни хрена они нас не запомнили. Ни площадь эта, ни Ленин. Хотя нет, они запомнили. Но запомнили меня. И эта площадь, и чёрный, как житель Сенегала, Ленин. И уж точно они не запомнят тебя. Они тебя забыли
«Чтобы произошло чудо, нужно обязательно дунуть, а иначе никакого чуда не произойдёт — чертовски верные слова,« — думал Вениамин, успокаиваясь. — «Вот только дуть совсем нечего. Да и вообще, жить надо чисто. Не буду дуть. Но и чуда тогда не произойдёт»
Но искать, чего бы дунуть было лень, и Вениамин продолжал сидеть на диване и глядеть на безмятежную морскую гладь на стене. Мыслей в голове совсем не осталось, кроме одной. Мысль эта была незатейливой и короткой: «Хочу на море».
А глаза глядели на далёкий горизонт на стенке.
«Когда
Сказано — сделано. Вениамин поднялся с дивана, нашёл плавки, скинул с себя джинсы, водолазку и носки, натянул купальные шорты, нацепил на ноги вьетнамки, ещё раз поглядел на безмятежный пейзаж, достойный кисти господина Айвазовского, шумно выдохнул, будто перед прыжком с вышки, и с короткого разбега нырнул в изображение на стене.
Под плинтусом было тесно, сумрачно и до ужаса романтично. Космы пушистой пыли создавали ощущение уюта, спокойствия и немного отвлекали от тяжёлых дум о грядущем. Откуда-то снизу доносился приятный женский голос, и можно было даже различить: "My heart will go on".
Они стояли и старались уместить огромное количество скопившихся за их в общем-то не такую долгую жизнь воспоминаний в те несколько минут, что им оставалось.
Вкус первой крови, неумело высасываемой из огромного спящего тела несмышлённой личинкой.
Многочасовое восхождение по грязно-оранжевым стенам на потолок и головокружительное пикирование на мягкий матрас.
Ощущение непередаваемого ужаса и безмерной жалости при виде огромной руки, прихлопывающей зазевавшегося, пьющего тёплую, терпкую с металлическим привкусом кровь лучшего друга.
Чувство сумасшедшей, нервной радости от того, что огромная десница не попала по сплющенному от голода тельцу.
Сытая тяжесть в наполненном багровой жидкостью брюшке.
Жалобное бормотание ворочающегося тела в тихом сумраке предрассветного часа.
Первая, да и, наверное, единственная любовь, сладкое чувство в брюшке при виде её ладного, шоколадно-коричневого тельца. Горячий мрак ватных матрасных внутренностей. Её тихий стон, глухой сочный звук протыкаемого брюшка и биение семени.
Запах крови, чувствуемый где угодно, и жадный её поиск.
Долгий, невыразимо долгий, тяжёлый сон без сновидений в голодные, холодные времена.
Мрачное, болезненное, тупое забытьё под дихлофосом.
Бурые пятна на грязной простыне, оставшиеся от тех, кто был настолько незаменим и дорог.
И неспешные, приятные беседы во время прогулок по плинтусу.
По тому самому плинтусу, под которым они стоят, прижавшись друг к другу. Который стал им последним убежищем и ловушкой. За этим плинтусом ходит огромная тётка в белом халате и наморднике и поливает жидкой смертью всё вокруг себя. Той жидкой смертью, к которой они ещё не успели приспособиться. Той смертью, пары которой витают в воздухе целых четыре часа и уже почти проникают в место их последнего уединения.
Обострённое обоняние чует резкий запах, который означает, что в их крохотных организмах уже начался губительный процесс. Они пока не чувствуют выжигающей изнутри нестерпимой боли.
Пока им хорошо вместе.
Она смотрит на него, и в её глазах столько всего, что невозможно понять, о чём же она думает в данный момент. Да, она может думать, хоть им этого и не дано. И уже нечего сказать, и остаётся только ждать, ждать, ждать, ждать, когда уже, наконец, всё кончится, когда исчезнет чувство тревоги и страха и останется только радость от того, что последние секунды ты проводишь с тем, кто дороже всех в жизни. Какие тут могут быть ещё слова.
И да, вместо постскриптума. Их звали Стёпа и Света, и они были клопами. Клопы тоже могут любить и чувствовать. Такие дела.
Чтобы мы ходили, жили, пили, ели, говорили, дышали кислородом, смеялись, любили, моргали глазами, чтобы мы думали, бегун-марафонец длжен бежать по асфальтовой дорожке в голове.
Этого бегуна зовут Степан, или Семён, или Станислав, или Анастас, или Вячеслав, или Сергей, или Данила, или Давид, или Дмитрий, или Санёк, или Денис, или ещё как-нибудь. Но в голове каждого есть асфальтовая дорожка, по которой нарезает круги бегун-марафонец, и чем быстрее марафонец бежит, тем быстрее мы думаем, спим, любим, едим, дышим кислородом, смотрим, видим, чувствуем, говорим, ходим, сидим, лежим, пьём, моргаем глазами.
Так и живём. Едим, спим, пьём, дышим, разговариваем, смеёмся, стоим, сидим, ходим, ездим в синих троллейбусах, женимся, разводимся, курим, поём, смотрим на закат или рассвет, а где-то внутри головы по асфальтовой дорожке бежит марафон выносливый парень.
Выносливый парень бежит марафон, потому что в этом основа его существования, потому что пока он бежит марафон, существует асфальтовая дорожка, существует голова, в которой эта асфальтовая дорожка, сушествуют плечи, из которых эта голова растёт, существует закат, на который мы так любим смотреть, существуют девушки, на которых мы женимся, существуют юноши, за которых мы выходим замуж, существует кислород, который поступает, пока танцует правый танцор, и пока танцует левый танцор, существует то, что мы называем миром, существуем мы, потому что мы существуем, пока у нас есть голова, в которой бежит по асфальтовой дорожке бегун - марафонец.
А если бегун вдруг решит, что бежать марафон по асфальтовой дорожке - это пустая трата времени, что бег - это не самое лучшее времяпрепровождение, что устал он что-то, и танцоры в его груди устали танцевать, и икроножные мышцы забились, и текущий по надбровным дугам пот мешает смотреть, и что пора сесть и пообщаться с другом по имени Ментоловый Кент, тогда исчезнет и дорожка, по которой бежал бегун-марафонец, и сам бегун, бежавший по этой асфальтовой дорожке, и голова исчезнет, в которой была эта дорожка, и плечи исчезнут, из которых росла та голова, и закат, на который мы так любили смотреть, и девушки, на которых мы женимся, и юноши, за которых мы выходим замуж. Да и что там говорить, исчезнем и мы.
А у обычного паренька откуда-то с Севера, оказавшемся в большом городе, на плечах была обычная голова. А в голове была совершенно обычная дорожка, по которой бежал выносливый дядька в беговых кроссовках.
Вот только дядька в беговых кроссовках, бежавший по асфальтовой дорожке в голове паренька с Севера по имени Алёша, не любил держать темп. То он плёлся, еле переставляя ноги в беговых кроссовках, то взрывался и проносился километр-другой в бешеном темпе, пролетая надо асфальтовой дорожкой, которая находится в голове у Алёши. То его одолевала усталость, и возникало желание сойти с дистанции, и тогда Алёша подолгу глядел с балкона на город, общался с другом по имени Ментоловый Кент и рано ложился спать, чтобы не думать ни о чём и в осбенности ни о ком. То вдруг бегун доходил до состояния беговой эйфории, и тогда Алёша был готов любить весь мир, всё, что движется, а то, что не движется, приводить в движение и любить, был готов летать надо домами, делать добрые дела, общаться до утра, купаться до посинения, спасать мир и танцевать, танцевать, танцевать, как танцуют танцоры в его груди.
Так Алёша и жил, то глядел с балкона на город в компании Ментолового Кента, то взлетал к небесам и там парил, пугая звёзды.
А потом бегун в Алёшиной голове ускорился, и всё бежал и бежал в бешеном темпе, а Алёша увидел написанный баллончиком на стене слоган "Live Fast, Die Young" и решил полностью следовать этому правилу в жизни. А бегун всё бежал и бежал, преодолевая сотню метров за сотней метров, выкладываясь по-полной, отдавая все силы, мощно отталкиваясь ногами с забитыми икроножными мышцами от асфальтовой дорожки, затерянной где-то в глубине Алёшиной головы.
У любого марафона есть начало и конец, и никакого исключения для бегуна в Алёшиной голове предусмотрено не было. И вот перед выносливым парнем в беговых кроссовках открылась финишная прямая. Но ноги у бегуна собрались отваливаться, а танцоры в груди станцевали все танца, которые умели, и решили перекурить.
А Алёша впал в самую глубокую депрессию, которая только может быть у человека. Алёша даже перестал ходить на балкон, а друг по имени Ментоловый Кент закончился. Алёша просто лежал на диване и разговаривал с мухой по имени Жора, который был коренным петербуржцем и любителем армянского коньяка.
Так продолжался месяц. А может, и полгода. Не так уж важно, потому что, разговаривая с мухой по имени Жора, Алёша не замечал, как меняется его временная координата.
А тем временем бегун в его голове, стоя на асфальтовой дорожке, ругал себя последними словами, обзывая себя слабаком, дураком и проституткой, заставлял себя пробежать, наконец, эти грёбаные оставшиеся полтора километра.
И заставил-таки. У бегуна в голове алёши открылось сторое дыхание, он побежал, не замечая ни отвалившиеся ноги, ни хрип танцоров в его груди, ни пот, текущий по его надбровным дугам, ни большую розовую жвачку, прилипшую к левой беговой кроссовке. Он бежал, как мог, как умел, как учили, как понимал. Он знал, что это правильно.
А в это время Алёша, лежавший на диване уже который месяц и обсуждавший с Жорой влияние кубофутуризма на мировоззрение интеллигенции, щёлкнул пальцами, хлопнул в ладоши и отогнал Жору от бутылки коньяка, которую он так любил.
А потом позвонил друзьям, позвонил бывшей. Друзья ответили, бывшая сказала, что болеет. Друзья собрались, Алёше с ними было хорошо, как давно уже не бывало.
А тем временем Бегун преодолевал последние метры. Он уже ничего не чувствовал. Осталась только стремительно приближающаяся финишная ленточка и стремление достичь её грудью, в которой в бешеном, рваном, дёрганом танце тряслись танцоры.
Алёша распрощался с друзьями, обещал всем звонить, писать и не забывать.
Пошёл гулять по городу. Дошёл до моста. В какой-то безумной эйфории встал на перила и посмотрел вниз. Внизу была мутная вода и рыбак, тягающий рыбёшек в клёвом месте. По мосту ехал КАМАЗ, в КАМАЗе сидел усатый водила и докуривал "Бабу Зою".
Бегун сделал последний рывок, и его грудь прорвала тоненькую финишную ленточку, на фоне усталости и истощения от наидлительнейшего забега показавшуюся даже не ленточкой, а доской-горбылём, прибитым к столбикам поперёк дорожки.
Всё, финиш. Дорожка кончилась. Всё кончилось.
Алёша глубоко вдохнул кислород, стоя на перилах, выдохнул, сосредоточился, выпрыгнул, скрутил два сальто с двумя винтами и почти без брызг вошёл в воду. Смысла выныривать не было никакого, ведь бегун уже достиг финиша.
И не стало ни дорожки, ни бегуна, ни головы, ни плеч, и так далее.
Остались только девушки, на которых мы женимся и юноши, за которых мы выходим замуж.
Да ещё настроение такое, что вообще ничего неохота. Охота только спать. Спать, чтобы не думать ни о чём. И в особенности ни о ком. Какое спать, жизнь студенческая должна бить ключом. Ключом по голове. А голова и так живёт отдельной жизнью. И ведь живу трезво, чисто, ничего не принимаю, не курю, совсем не пью, сознание не расширяю. Наоборот, оно у меня сужено настолько, что даже не снится почти ничего. Может, акклиматизация к петербургской влажности.
Живу, как и многие, в общаге. На двенадцатом этаже. Неподалёку от Ладожского вокзала, в (именно в!) районе, в котором каждое второе здание облицовано полосами из мозаичной плитки грязно-бежевого и зелёночного цвета. Мрачноватый райончик, новостройки. Не питерский. Такие дома могут быть и в каком-нибудь Саратове. Или Екатеринбурге. Или Вологде. Или Самаре. Или Калининграде.
Если проснёшься в таком дворе, то Петербург явно не будет ответом на закономерный вопрос самому себе: "Где я?". Как любят говорить некоторые, это место не пропитано Питером. Вроде бы и Питер, но не Питер. Где я? В Оренбурге, Архангельске, Воронеже, Нижнем Новгороде, но никак не в Петрограде.
А всё почему? Потому что нет классических атрибутов - дворов-колодцев, которые теперь вздумали закрывать на домофон, арок, огромного количества мостов, пышной архитектуры, каналов, рек, речек, ажурных решёток и прочего в том же духе.
Сейчас сижу в общаге. В Питере, но не в Питере. Соседи слушают пацанскую репчину про то, что "ты читаешь книжки, я читаю репачок" вперемежку с горячими летними хитами, откровенной попсой и, конечно же, Чикабомбой, куда ж, блять, без неё. Мне уже кажется, что Чикабомб - это такой чисто общажный трек. Нет, не так. В каждой общаге живёт Чикабомб. Покровитель общажного звука. И этого Чикабомба нужно задобрить хитрым способом. С помощью бесконечного повторения его имени через динамики. Этакая электронная мантра.
И вот мои соседи сейчас ублажают Чикабомба с помощью аудиосистемы "Jetbalance". Система отличная, вот только ребята не знают, что такое эквалайзер и что буханье сабвуфера - это не круто. " - Ребята, блять, убавьте низы!" " - А Зачем?"
Но я не во власти Чикабомба. У меня есть противоядие под названием "Радио Эрмитаж". Вообще, радио я перестал слушать года три-четыре назад, когда из FM-диапазона в Ухте убрали сначала "Наше Радио", а потом и "Максимум", заменив их унылыми "Дорожным" и "Юмор ФМ". А здесь опять начал слушать. Но уже не русский рок и иже с ним, а лёгкий джаз-блюз-соул от "Радио Эрмитаж". Ни тебе назойливой рекламы, ни трёпа ведущих. Только приятная ненавязчивая музыка. Джаз настраивает.
Сегодня вышел из вуза на Большой Морской и пошёл бродить по настоящему, классическому Петербургу. Солнце светит, почему бы и нет? Естественно, под аккомпанемент "Радио Джаз".
И уже завёл себе любимую улицу. Точнее переулок. Прачечный переулок, если не ошибаюсь. Узкий-узкий. Переходишь Почтамтский мост и ныряешь в него. Потом ещё петляешь, петляешь, петляешь и выходишь на всем известный канал Грибоедова.
На стенах каналогрибоедовских зданий встречаются граффити, которые не особо портят общий облик. Но и высокохудожественными такой дилетант, как я, их не назовёт. Встретил даже одну надпись всем известного слова "ЗАЧЕМ".
И ПВА-реклама облик набережной совсем не портит.
И очень радует, что встречаются вот такие наклеенные вещи
Ну, и питерское метро. Где-то всё время пустое. Где-то всё время полно народу. От пышно-помпезных и ярко-красных станций до аскетичных и предельно минималистичных. Ну, и трамваи, которые красиво искрят пантографами по вечерам.
В общем, пока вот так.
Пока не пришлось сильно ботать, надо отыскать один дом на Набережной Фонтанки. И вообще дальняя перспектива - побывать на какой-нибудь крыше. Хоть бы даже и в своём районе.
Такие вот дела.
А сейчас сижу, слушаю Радио Эрмитаж, пью МакКофе и смотрю в окно. Ну, и пост набиваю.
Посмотрим, как дальше пойдёт
Ехал в лифте с Леонардо Да Винчи. Он рассказывал о том, как правильно рисовать спадающие по плечам кудрявые волосы и рисовал маркером прямо на стене. Получалось лицо кого-то очень знакомого. Так и не вспомнил, кого именно, проснулся. Проспал ровно 15 минут
Господа полицейские сказали, что так лежать на скамейке нельзя. Я извинился. Господа полицейские укоризненно поглядели на красные горящими цифрами электронные часы на стене дома и спросили, что я делаю на улице в такой поздний час. Я настороженно поглядел на красные электронные часы. Красные электронные часы показывали 22:22. Потом я вспомнил, что мне 18 лет, и говорю: "Господа полицейские, а мне 18 лет." Господа полицейские попросили документы. Копия паспорта их не устроила. Господа полицейские сказали: "Пройдёмте с нами".
Мы прошли в бобик. Вернее, не в бобик, а в буханку. Комфортно устроились в скрипучем уазике с гордой надписью ПОЛИЦИЯ на синей двери. Там уже сидела госпожа полицейская. Госпожа полицейская долго смотрела на меня и пыталась на глаз определить, пьян ли я алкоголем или наркотическими препаратами. Но я не был пьян ни тем, ни другим. Последовал дежурный вопрос:
- Алкоголь, наркотики?
Мой ответ тоже был дежурным:
- Нет, спасибо.
Дальше спросили фамилию, имя, отчество, дату рождения и прочее. Куда-то передали. Пока ждали ответа, госпожа полицейская провела душеспасительную беседу протяжённостью в семь минут. Потом ей позвонили. Сказали, мол я не наркоман, не алконавт, не беспризорник, не привлекался, не состоял, замечен не был, совершеннолетний.
Господа полицейские сжалились надо мной, выпустили и сказали, что я не выгляжу на 18 лет.
И я пошёл бродить по городу с чистой совестью.
А у вас бывало такое, что вам хотелось
( Вечер. Площадь. Полно гуляющего народу... )
Ходить по шпалам Вася полюбил из-за того, что часто опаздывал на последнюю электричку. Придёт, бывало, на станцию, а «Электропоезд Даугавпилсский» уже отходит, печально горя красным огоньком. А домой-то надо. Вот и пойдёт. А идти километров семь-восемь. Казалось бы, немного, просто продолжительная прогулка на свежем воздухе.
Заходящее солнце красиво подсвечивает индустриальные руины, на красном фоне они похожи на дырявые детали конструктора «Лего». Ночные заброшки вызывают лёгкое чувство приятной настороженности. В сочетании с закатными красотами и блеском рельсов это чувство особенно ощутимо и непередаваемо.
( Далее )
Картина четвёртая.
А как насчёт кошмаров? Они снятся не только после просмотров фильмов ужасов. Они снятся просто так.
Балкон. Восьмой этаж. Банальная ночь. Небо полыхает заревом. Квартира за мной полыхает пожаром. Недоумённо смотрю перед собой и ем творожок. На мне кеды, оранжевые шорты, которые выцвели и стали персиковыми, и зелёная кофта. Поверх зелёной кофты
Только доел творожок, как начал заниматься пол балкона.
Отряхнулся. Огляделся. Обдумал план последующих действий.
Позвонил Илье. Попросил приготовить его фирменный чай. Состоит из, собственно, зелёного чая, чёрного чая,
На лестничной площадке долго стоял перед типовой железной дверью. Пальцем долго давил на кнопку дверного звонка. Слушал шарканье ног в тапках. Хриплый дежурный вопрос: «Кто?» Хилая шутка юмора в ответ: «
Дверь открывается. Стандартное рукопожатие через порог, мы в приметы совсем не верим. Илья краток и по делу, как всегда:
— Термос принёс?
— У меня всё опять горело.
— А творожок?
— Успел доесть.
— А пол на балконе горел?
— Начинал, потом я вылетел.
— Какие цветы на клумбе были?
— Тюльпаны вроде.
— Вроде или тюльпаны?
— Да тюльпаны, тюльпаны.
— Цвета какого?
— Я не помню, темно же.
— Ладно, не так уж важно.
Достаёт китаский термос с жёлтой хризантемой. Литра на три. Три — счастливое число. Но мы же в приметы не верим. Уходит на кухню. Я остаюсь в тёмной прихожей. Подваливает кошка, кусает носок кеда. Дрыгаю ногой, не хочу обижать животное. «У кооошки четыре ноги! Позади у неё длинный хвост. Но трогать её не могиии! За её малый рост, малый рост!» — начинает крутиться в голове бессмертная песня из «Республики ШКИД».
В старом советском зеркале отражается телевизор «Фунай». В телевизоре «Фунай» торчит физиономия коротко стриженного пацанёнка с закрытым повязкой глазом. Пацанёнок держит балалайку и раскрывает рот. По квартире плывёт песенка: «У коооошки четыре ноги!..»
«У кооошки четыре ноги!» — это уже напевает хозяин квартиры. С мрачноватым недоверием вручает мне термос.
— Сегодня крепкий. Авоську возьми.
— Спасибо, чо. А с кошкой что?
— У коооошки четыре ноги!
— Ладно.
Первую крышку раздавил прямо в подъезде. Крепок. Язык в трубочку сворачивается. В изобилии плавают
Выхожу из подъезда. Термос засунут в авоську. Авоська висит на плече, как у Коли из фильма «Гостья из будущего». Вот только у Коли был всего лишь кефир.
Мимо пробежали двое в жёлтой униформе и жёлтых кепках с
А я опять пошёл шляться по улицам в компании с термосом с жёлтой хризантемой.
Налил ещё крышку. Эх, до чего же крепкий.
Появилось ощущение, что
В арке, типа как в Питере, стоит компания. Вроде приличные. Юноши, девушки. О
Слышу обрывки разговора.
— Это чувство такое, когда незнакомую вещь ты уже видел.
— Ну, раз начал, тогда в очередь. Короче, это когда
— Вот, да! Нет! Блин… Да!
— Чувство такое возникает…
— Не, это другое чувство.
— Когда делаешь
На этой фразе все глянули на меня.
— Это то, что я и сказал.
— Чёрт, мучительно оно.
— Ага, особенно когда пытаешься вспоминать, где ты это уже видел.
— Картинка, которую ты видел и слышал, знакома до жути. А смысла вспоминать вообще нет.
— Есть
— Это связь с нашими двойниками в потусторонней реальности, совпадение истории существования.
— Так чувство же такое, что ты это уже видел. Получается, в потусторонней реальности время идёт быстрее?
— Реальностей бесконечное множество.
— Или же в памяти во время совпадения событие дублируется…
—
— Ну это да…
Всё это я слушал, смакуя очередную порцию
Иду по заросшему ивами переулку. Передо мной юноша и девушка.
— Насколько знаю, это
— А она точно была, или только кажется, что была?
— Чаще всего нет. Слышала, что вроде как, психологи связывают это с
— Ага, вот оно как. То есть, если я, к примеру, ем мороженое, стоя на голове, и вдруг приходит мысль, что так уже было, то это значит, что
— Возможно. А может, сложилось из обрывков: ты видел, как
— О, кстати, тоже может быть.
—
— Знаешь,
Переулок вывел на детскую площадку. С двумя качельками, висящими рядышком. На качельке качается дама. Интересное занятие для дамы. Сажусь на свободную качельку.
— Ну, что скажешь, — говорю.
— Да что там говорить. Вот есть события, которые с тобой
— Хочешь ощутить это снова?
— Вряд ли так сильно хочу. Слишком сильно думаешь, пытаясь вспомнить, было это на самом деле, или это больное сознание переваривает само себя.
— Чаю хочешь?
— Нет, не хочу.
— Ладно, пойду тогда.
Захотелось шоколадку. Зашёл в круглосуточный магазинчик. Сонная молоденькая продавщица отложила «О чём я говорю, когда говорю о беге» Мураками, дала
— Если касаться французского, то дословно это переводится как «Уже видел». Но по личному мнению, это то, что ты испытывал, преживал
— А что.
— У всех
Выпил чаю с шоколадкой. Сникерснул, что называется.
Сникерснул. Чаёк ещё есть. Пошёл шляться дальше. А ощущение всё не пропадает. Было всё это со мною
Машина едет. Русская, какая ж ещё? Ведро болтов, снабжённое клаксоном. Ну и дела… Ситуация будто из фильма Люка Бессона. Машина пыльная, номер заляпан грязью. Внутри играет Ноггано. Из окна вылетает свёрток. Ловлю с ловкостью Оливера Кана. Даже не свёрток. Просто бумажка.
Оборачиваюсь — а там стоит она. Смотрит хитро и немного грустно. Будто знает обо мне всё, и думает: «Эх, мальчик, мне бы твои проблемы». Смотрит на меня. На фоне
Смотрит. Я гляжу ей в переносицу. Долго так. Как Маугли.
А потом она произносит:
— Дежа вю, дурак.
Мозговой штурм! Дежа вю! Вот оно как! Точно! Есть! Чёрт, дырявая башка, как такое можно забыть?! Дежа вю! Хлопнул себя по лбу. Глянул в её сторону. А её уже и нет. А была ли?
Дежа вю. Да, точно знаю, было же это всё, но основательно забыл. Что ж, повторение — мать учения, как записано в книге Даля «Пословицы русского народа».
У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Незнакомый номер. «Если номер не знаком, не бери трубку. Не будь дураком." Нажал зелёную кнопку. Я ж не дурак, я псих ненормальный, который разговаривает с железным профилем Ленина. Причём для меня совсем не важно, что это сам Ильич. Просто огромная голова, непонятно что забывшая в чахлом лему на пригорке.
Так вот. Нажал на зелёную кнопку.
— Да.
— Привет, Тём. Ты где?
— Да тут, недалеко.
— Ты меня заберёшь?
— Хороший вопрос. Как я тебя заберу, если я не знаю, кто ты?
— Всё ты знаешь.
— Возможно. Голос знакомый. Но не помню, кому он принадлежит.
— Вот и вспомнишь. Так заберёшь?
— Неа, не заберу. Не хочу вспоминать.
Красная кнопка — отбой.
Добил последнюю крышку. Маловато. Эх, сейчас бы Илью его чаем.
Хлопок по правому плечу. Чёрт, как же я рад видеть его щетинистую физиономию!
— Как кошка?
— Всё так же, четыре ноги. Термос где?
— На вот.
Илья с термосом
— Да.
— Есть ли жизнь на Марсе?
— Да.
— Бродишь?
— Да.
— Долго?
— Да.
— Чай пьёшь?
— Да.
— С грудным сбором?
— Так это грудной сбор?
— А ты что думал?
— Думал, что с грибами
— Ясно.
Плохая реплика, сдулся что ли, собеседник?
— А какой у тебя номер айсикью? — ладно, неплохо.
— Айсикью умер уже.
— А
—
— Я тебе напишу.
— Удачи тебе в этом нелёгком деле.
— А ты знаешь, что скоро начнётся сезон цунами?
— Так нас же не должно накрыть, мы далеко.
— А если сильное цунами?
— Ну и пусть накроет. Может, оно и к лучшему.
Тут связь прерывается. Совсем не удивляюсь.
Появляется Илья с чаем. Пьём, смотрим на дом.
— Что за дом?
— Дом как дом. Но
— Ты что, архитектор?
— Нет. Даже рисовать не умею. Но
— Кошка?
— В любом мало—мальски большом доме есть кошка.
— Ещё по одной.
— У кооошки четыре ноги! — это уже хором.
А потом слушал уличного музыканта. Местная достопримечательность. Вообще, у нас тут мало кто просто так на улице играет. Пыльный мужик лет сорока пяти. Седая щетина, бартеные джинсы «Wrangler», кеды «Москва», усталый взгляд, прокуренный голос, майка «AC//DC», старая советская гитара, старый советский комбик, простенький китайский микрофон. Примечательно отсутствие ёмкости для сбора пожертвований. Ни хрестоматийной шляпы, ни коробки, ни банки
Уличный музыкант пел редкую песню одной широко известной в узких кругах группы про Гагарина и мечты о небе.
Звездопад.
Все звёзды падают в мой огород.
А вчера надо сною пролетел метеорит.
Я пошёл копать картошку и нашёл два глаза.
Они улыбнулись и громко мне сказали:
«Я Юрий Гагарин, отпусти меня на волю.
Я Юрий Гагарин, отпусти меня на волю!».
Я буду летать в невесомости!
Я буду летать в тёмном космосе!
Юрий Гагарин, возьми меня с собой.
«Ты не приспособлен,« — услышал я в ответ.
И он взмахнул крыльями и улетел в облака.
Юрий Гагарин, прилетай ко мне ещё…
А потом шёл тихими дворами и слышал, какая музыка играет в квартирах.
А потом вернулся домой. Выпил какао, съел грушу и в сон упал. А потом проснулся и снова было весело, хорошо, добро, радостно и тепло.
- Музыка:Каста - Что нам делать в Греции | Powered by Last.fm
Вот уже который раз замечаю, что многие из моих снов начинаются с того, что я просыпаюсь. Так и на этот раз.
Ночь. Лежу на койке. Не на кровати, не на диване, не на кушетке, не на тахте, не в траве, не на лавке. На койке. Темно, но почему-то видно всё, как в кино при ночных сценах. Слышен храп с разных сторон. Лежу раздетый до трусов, в майке. Думаю. Просторное прямоугольное помещение.
Накатывает волна животного ужаса. Меня забрали в армию! Обычно при переживаниях подобной силы из снов выкидывает. Но меня не выкинуло. Продолжаю переживать дальше. Меня. Забрали. В. Армию. Меня! Золотого медалиста! У меня есть законная отсрочка! Я даже никуда не поступил! Я должен поступить! Я не хочу в армию! Я хочу домой! Я хочу на свободу! Я буду стараться! Я буду учиться! Я буду хорошим! Я заикаюсь! Я не должен быть годен, это невропатолог виноват, что я тут!
Блять, что делать? Бежать? Требовать объяснений? А может, меня дедушка латунной бляхой отходил по башке, и у меня рассудок помутился? Может, я клон, секретная разработка военно-промышленного комплекса? Может, в столовой грибов каких плохих дали? Может, я галлюцинирую?
Весь этот мозговой штурм занял у меня секунд сорок. А потом я успокоился и стал смотреть, что будет дальше.
Глаза, до этого хаотично вращавшиеся, замерли в одной точке от безысходности. Уставился в пятно на потолке в форме подошвы от кирзача. Казарменная акробатика?
След этот восхитительного цвета спелых персиков, меня действительно интересует его происхождение на этом потолке, как вдруг в поле зрения вплывает физиономия. Физиономия с рассеянным сожалением смотрит на меня и что-то говорит. Различить не пытаюсь, думаю о том, что физиономия эта принадлежит Сергею Донатовичу Довлатову. Или не принадлежит? Похожа или не похожа? Он это или не он? Неон? Мысли путаются, пока за ними поспевал, обнаружил себя на возвышении посреди поля, засеянного льном. Лён цвёл голубым цветом, и при порывах ветра казалось, что по полю одна за другой идут волны. Я долго любовался красотами русского поля, а потом кто-то позади меня сказал: "Ныряй". Мысли обернуться и посмотреть, кому принадлежали это слова, у меня не возникло. Просто стоял дальше. Голос повторил: "Ныряй". Я продолжал смотреть за колышущимся льном. "Ныряй, а то опять бляхой ухуячу," - это подействовало. Два шага, прыжок, и я рыбкой полетел в синеву.
Дальше не помню.
Помню, как сидел на скамейке и глядел на свои ботинки. Ботинки лакированные, коричневые, из натуральной кожи. Пиджак винтажный с гербом и безымянным цветком в петлице. Оранжевые шорты с найковским Свушем, только перевёрнутым вверх тормашками. И развёрнутым в другую сторону. Под пиджаком футболка с Томом и Джерри. Полный рок-н-ролл.
Встал со скамейки. Пошёл куда-нибудь. Когда не знаешь, что делать, просто иди куда-нибудь. Вот я куда-нибудь и пошёл. Полтора километра похода куда-нибудь не выявили ничего интересного. Только пробежал убежавший от хозяина мопс.
А потом на горизонте появились три характерных для местности, в которой я находился, субъекта.
Начну со стрижки. Такая причёска называется "Казан". Череп машинкой сантиметров под пять-семь. А на затылке волосы не стригутся годами. Получается этакая грива. Чем длиннее, тем солиднее. "Статус - это количество перьев". Футболки, шорты описывать не буду, ничего интересного. Литые шлёпанцы из резины, которые носятся почти круглый год и служат как обувью, когда жарко, так и спортивной, так и парадно-выходной. В последнем случае обязательны белые носки. Эти носки и эти тапки действуют на девушек из мало-мальски больших городов, как одеяло, которым размахивает до чёртиков боящийся насадиться на рога торреадор, действует на быка. В этих шлёпанцах бегают, играют в футбол, женятся, может, и в последний путь кто-то в них провожался. Ах, да. Кольцо с выгравированной надписью "Спаси и сохрани" у каждого. Причём на разных пальцах.
Ага, ясно. Местные. Они крутые и любят задирать не местных. Судя по моему хипстерскому прикиду, я явно не местный. Дрался я мало, не люблю это ощущение, когда тебе собираются въебать. Как с семиметровой вышки прыгать. А когда твоя физиономия соприкоснулась с кулаком, тогда уже всё равно. Миролюбивый я человек.
- Эй, ты чё вообще, совсем что ли? - выдаёт мне претензию один из них.
- Да с чегоо? - это я пытаюсь показать, свою принадлежность к местному контингенту, стараясь скопировать местные интонации. Короче, чётко проговариваю букву "Г", окаю и растягиваю последний слог.
Не прокатывает. Оглядываясь, нет ли свидетелей, второй по-деревенски неуклюже замахивается, целясь мне в физиономию. Ну, от такого даже больной ДЦП увернётся. Подныриваю вправо, приподнимаюсь и левой ногой, пыром бью драчуна по яйцам.
Подло? Война - это искусство обмана, как любит говорить мой приятель Паша. А дальше всё по философии Hit and Run, то бишь бей и беги.
Бегу, говорю сам себе? "А лихо ты разрулил". Настроение повышается, хотя руки и ноги трясутся от выплеска адреналина. Не люблю драться. Видимо, в детстве я слишком часто слышал призывы решать проблемы мирным путём.
Бегу, лакированные ботинки как кроссовки. долго бежал. Остановился у той же лавочки, на которой этот эпизод начался. Сел. Устал. Прилёг. Уснул.
Проснулся от щекотки. Что-то мохнатое щекотало мне пузо. Наверное, кошка усами. Открыл глаза, и накрыла очередная волна леденящего душу животного ужаса. Никогда не думал, что бывают такие большие пауки. Предпочёл потерять сознание.
Пришёл в себя, стоя на вершине столба посреди воды. Ни течения, ни дуновения ветра. Идеально ровная гладь. Зеркало.
Тишина абсолютная. Ни тепло, ни холодно, как в метро. Ни одной мыслишки в голове. Наверное, это загробный мир. Или Нирвана. Скорее, второе. Нирвана, как, оказывается просто в неё попасть. Ничто не беспокоит и не вызывает дискомфорта. Кругом гармония. Не имеет никакого значения тот факт, что я стою на одной ноге, а другую подогнул, как цапля.
Гармония. Спокойствие. Тихая, равномерная радость.
Жаль, продолжалась гармония не так долго. Вывел из неё громкий голос из глубин мироздания.
Голос был краток:
- Я сказал, ныряй, или точно бляхой ухуячу.
И я нырнул рыбкой в зеркало спокойной воды.
Опубликовано с m.livejournal.com.
Так это и происходит: хочешь выключить свет, а выключатель этого не делает, и ты бежишь летать над землёй, превращаться в тигра и общаться с собственной тенью. Это сон, здесь можно всё. Ну и что, что нет возможности выключить свет?
Картина первая. Злополучные 5:30 утра. Медлительное солнце выползает из-за синеватого лысого леса. Автомобильный мост через некогда судоходную реку, построенный толковыми инженерами с расчётом на то, чтобы под ним могли проходить крупные речные суда. От поверхности воды до нижней части пролёта - двенадцать с половиной метров. От нижней части пролёта до перил, на которых стоишь, с трудом удерживая равновесие, ты - ещё метра четыре. Итого шестнадцать с половиной метров пустоты. Тебя шатает то ли от волнения, то ли от недоразвитости вестибулярного аппарата. У тебя состояние "on the top of the world". Ты смотришь куда-то вниз, на мутную воду цвета кваса, продаваемого из жёлтых бочек-прицепов, и понимаешь, что сейчас совершишь попытку самоубийства. Ты совсем не видишь причины кончать с собой. Религия, здравый смысл, осознание безграничного чёрного горя родителей, боязнь высоты твердят в твоей голове, что надо спрыгнуть с перил, но не в пустоту протяжённостью в шестнадцать с половиной метров, а назад, на потрескавшийся асфальт тротуара, засыпанный невесть откуда взявшимся на середине длинного моста песком. Ты думаешь о знакомой, с которой вы вместе веселили первоклашек на ёлке. Об однокласснице, любившей сидеть на крыше девятиэтажки, свесив ноги. Что их заставило повесить на крюк верёвку в метр длиной и шагнуть с такой тёплой, крепкой и надёжной крыши в тянущую к земле пустоту.
Тебя заставляет стоять на перилах и готовиться к полёту интерес. Когда-то ты спорил, что из интереса убиться невозможно. Но сейчас думаешь другое. Тебе интересно, как это будет, когда твоё тело, скрутив двойное сальто с двумя винтами и раскрытием войдёт в мутноватую тёплую воду, до смерти напугав рыбака на резиновой лодке, на клёвом месте тягавшего мелких рыбёшек.
Надо просто выпрыгнуть и сгруппироваться, но всё равно что-то останавливает. Среди копошащихся мыслей вдруг плюхается одна: "А не сон ли это? Сон!". Это ж Сон! "Избавьтесь от страха и тревоги, и начнётся рок-н-ролл". Если это сон, значит, я могу им управлять. Пусть на фоне играет какая-нибудь музыка. Естественно, связанная с моментом. О, у Джеймса Бланта есть песня "You're Beautiful". И клип как раз про прыжок в воду с высоты.
Тебе жалко мочить отличную зелёную толстовку с жёлтой звездой и надписью "Sapporo", крутые "Найки", которыми ты очень дорожишь. Снимаешь их, аккуратненько кладёшь на тротуар. Остаёшься в шортах. Босые ноги чувствуют ребристый ржавый металл перил. Глубокий вдох.
Выпрыг!
В высшей точке полёта самая плотная из возможных группировка!
Раз!
Два!
Винты!
Раскрытие!
Никогда не занимавшись прыжками в воду, все элементы выполняешь чистенько. И перед самым входом в воду замечаешь своё отражение в глади воды. И смотришь на него. Долго так смотришь. Время стало киселём. Нет, не киселём, цементом. Нет, суперклеем за восемь рублей и пятьдесят копеек, который хватает любые материалы намертво. Твои сложенные для правильного входа в воду пальцы замерли на расстоянии пары миллиметров от зеркальной водной поверхности. Замер ещё не успевший испугаться полусонный рыбак, замахивающийся спиннингом со сверкающей на замершем солнце блесной. Замирает высунувшийся из воды глотнуть воздуха налим. Застывает пикирующая, сложив крылья, в воду за рыбой чайка. Моментально, противореча всем законам не всегда действующей во сне физики, замирает на мосту "КАМАЗ", зависает в полёте бычок "Бабы Зои", пущенный усатым водилой с застывшей гримасой, показывающей неприятие светящего прямо в глаз солнца. Останавливается течение в реке.
А ты смотришь на своё отражение и не узнаёшь себя.
А потом всё приходит в движение, и ты почти без брызг входишь в воду.
Прорываешь тончайшую, но плотную мембрану сновидения и просыпаешься с кружащейся головой на полу, видимо, сверзившись с кровати.
Опубликовано с m.livejournal.com.
Как часто кругом используются эти слова для завязывания беседы. Настолько часто, настолько это приелось, надоело и вышло из моды, что эта привычка и обязанность перешла к разным социальным сетям, которые предлагают ответить на извечный вопрос сразу всем друзьям. Но иногда так хочется услышать это от кого-то живого. И ответить не таким же дежурным "Нормально, ничего, потихоньку", а как-то более развёрнуто. Со мной рядом что-то нету такого человека. Поэтому я спрошу себя сам: "Ну, как дела, Артемий? Чем занимаешься?"
Утро. Раннее утро. Пять утра. Я сижу на бронзовой скамейке на берегу реки и спросонья неподвижно гляжу в пространство. Компанию мне составляет зелёный бронзовый Николай Рубцов. Он предаётся своим бронзовым мыслям, глядит в землю и, может, в его бронзовой, почти не засиженной голубями, голове рождается новое стихотворение, которое он, к сожалению, уже не сможет написать на первом попавшемся под руку клочке бумаги, это стихотворение уже не станет всенародным шлягером, и его не исполнит стремительно стареющий кумир молодёжи, потому что и сам этот кумир молодёжи перешёл в состояние, в котором личность становится достойна запечатления своего образа в бронзе, граните, гипсе, камне, мраморе и других долговечных материалах.
А вот я могу записать что-нибудь этакое на первом подвернувшемся клочке бумаги, но редко что-то этакое приходит в мою напоминающую усечённый конус голову, а если и приходит, то клочка бумаги этого как назло не оказывается под рукой.
Я сижу на этой скамейке, потому что мне снова не спится. Я не сплю уже примерно вторую ночь. Ещё сорок минут назад у меня был прилив бодрости, я бежал вприпрыжку по пустому сонному городку с глупой улыбкой на лице и напевал песню Найка Борзова про маленькую лошадку, при этом будучи абсолютно трезвым и совершенно адекватным. Видимо, правда, что каждого человека по-своему прёт, как утверждают музыканты сыктывкарской группы "Дурдом Бенд". Теперь же меня отпустило, и я гляжу в пространство, сидя на одной скамейке с бронзовым Николаем Рубцовым.
Глубоко символично, что Николай Михайлович вечно отдыхает в живописном скверике неподалёку от местного отделения милиции, расположенного в бывшем доме некого купца Холодилова, о чём извещает гордо висящая возле входа табличка, сохраняющаяся, наверное, с тех пор, как господин Холодилов покинул своё скромное жилище, предоставив его силовым структурам. Нет, вру, табличку позже повесили.
Казалось бы, спать мне ещё и спать, сладок утренний сон, голова на подушку валится, но бессонница берёт своё. Вернее, спать-то хочется, только не получается. Хочется, но не можется.
А может, я сижу в тёмной комнате на полу и набиваю текст в блокноте под душевное пение Сергея Бабкина, на часах 1:52, период белых ночей потихоньку проходит, уже не так-то легко "писать, читать без лампады", я смутно различаю очертания предметов, находящихся в помещении, и частенько промахиваюсь по кнопкам на клавиатуре, освещаемой тусклым светом дисплея ноутбука, который постарел и греется, припекая колени, я мог бы лечь спать, но спать не очень-то и хочется, да и время детское, всего-то 1:56; думаю, досижу до полтретьего, всё равно спать надо, но в результате засиживаюсь до пяти утра, а потом иду бродить по улицам, как бродил первого января.
А может, я еду на верхней полке плацкартного вагона поезда Санкт-Петербург - Вологда, не смыкая глаз гляжу в окно и бесконечно долго вглядываюсь в бегущий за окном унылый среднеевропейский пейзаж, высматриваю в нём какие-то интересные детали, пересчитываю вагоны в стремительно проносящихся встречных поездах и нервничаю, потому что плеер сел, а в перкуссию перестука колёс бесцеремонно вклинивается басовитое с присвистом храпение потомственного пролетария, ещё прадед которого выходил на стачки на одном из бесчисленных заводов Петрограда; думаю о том, что через две недели я буду там ,где действительно хочу быть, буду видеться с теми, с кем я и правда хочу видеться и совершенно не буду думать о том, что мне ещё предстоит. Когда не думаешь, многое становится ясным. Но какое же это счастье - не думать о том, о чём не хочешь думать. "Я мыслю, следовательно, я существую". Кто-то давным-давно показал мне, как можно на время перестать существовать, перестать мыслить. Нужно просто думать тишину. Представлять себе её или воображать, что голова твоя - это улей копошащихся мыслей, и нужно заставить их угомониться или вообще вылететь. Это сложно, но когда возникает абсолютная пустота, появляется ощущение, что познал что-то такое, до чего невозможно дойти с помощью самых хитроумных логических заключений. И вот я совсем ничего не думаю.
А может, я плыву по некогда бывшей судоходной, обмелевшей, но всё ещё глубокой реке. На реке сильное течение, да и вообще она коварна и многих пловцов погубила, а я плыву, стараюсь переплыть и сосредоточенно считаю гребки и выдохи, слежу за ногами, выдыхаю и прибавляю, одновременно думая о том, что давно уже не в форме, вспоминаю, что классе в первом хотел заниматься плаванием серьёзно, были перспективы, надежды, интерес был. Но спортшкола была далеко, отвести меня туда было некому, поэтому с плаванием пришлось попрощаться и вынужденно заняться искренне мной не любимым волейболом. А если бы всё-таки родители решились? С этими мыслями в голове начинаю уставать, делаю последний рывок, а потом понимаю, что давно уже плыву на глубине по пояс. Встаю и понимаю, что дело сделано, и есть ещё порох в пороховницах. Лежу на отмели, загораю. Мелкие рыбёшки щекочут ноги. Хорошо. А ещё надо обратно плыть. Но это потом, а сейчас я лежу, и мне кайфово.
А может, я просыпаюсь и обнаруживаю себя подвешенным долгое время вниз головой и раскачивающимся неравномерно над большой ёмкостью с водой. Нет, это не попытки мафии выбить из меня долги или ключи от квартиры, где деньги лежат, это меня готовят в космонавты. Нет, тогда это точно сон.
А может, я маленький ребёнок и с интересом наблюдаю, как ко мне бежит ручеёк из разогретого до жемчужных нитей кипятка из опрокинутого из любопытства заварочного чайника.
А может, меня пинают ногами по пузу и спине двое нехороших людей, желающих позвонить по моему телефону с камерой.
А может, я лежу на операционном столе и воображаю себя пилотом сверхзвукового истребителя, наслаждаясь запахом вишни и заплетающимся языком отвечая на становящиеся всё более непонятными вопросы анестезиолога.
А может, глубокой зимой я сижу на поляне в лесу, развожу костёр и слышу, как неподалёку очень недружелюбно лают бездомные собаки.
А может, воображая себя цирковым эквилибристом, я иду по перилам моста, и меня непреодолимо клонит на правую сторону, к реке, а мост высокий, а глубина не очень большая.
А может, я резко вскочил с постели посреди ночи и вслух читаю стихи Маяковского наизусть.
А может, я потерял выдох и мучительно пытаюсь выговорить слово "постараемся".
А может, соседи просекли, что их интернетом пользуется кто-то ещё, и я пляшу вокруг ноутбука с бубном, роль которого играет фрисби марки "Discberry", и взываю к мифическому Создателю Интернетов, дабы вернул он мне вайфай чудодейственный.
А может, я поступил в какой-то питерский вуз, и в перспективе должен стать специалистом по информационной безопасности. Но образ человека в ситуации нравственного выбора привлекает меня куда больше, нежели вопрос обеспечения безопасности корпоративной сети, а уверенность в том, что моё умение скрываться от нежелательных людей, способность растворяться в толпе и прокачанный скилл откровенной лжи без каких-либо выдающих это микровыражений (спасибо книгам Пола Экмана) окажутся выше способности сотрудников военкомата выслеживать и отлавливать затаившихся по району призывников. Но нет, система вновь возобладала над свободолюбием, я попал под колпак и теперь сушу крокодилов, а какой-то хрен из какой-то деревни под Архангельском бьёт меня сиденьем табуретки по брюху, стараясь свалить и заставить идти драить очки куском кирпича до появления на санфаянсе равномерного бурого налёта. А я держусь. И внезапно понимаю, как же хочу убить этого уебана.
А может, я всю ночь рожал новый гипержизненный и мегазлободневный текст, а поутру принёс его редактору какой-то газетёнки, в которой подрабатываю, пыльному мужику лет пятидесяти в древнейшей шерстяной жилетке ручной вязки, а он уверенно так заявляет, что мои опусы - неформат, подражание Филипу Дику и сплошная небывальщина, и всё это надо переписать. А муза в отпуске.
А может, я совершенно не знаю, что бы ещё поделать последний день в Петрограде, и поэтому просто катаюсь туда-сюда по прямой, как стрела, синей ветке метрополитена. От Парнаса до Купчино. От Купчино до Парнаса. От Парнаса до Купчино. От Купчино до Парнаса.
А может, я стал-таки виртуозом-ложечником, организовал свой собственный мегапопулярный ансамбль, такой же неоднозначный и сумасшедший, как "Gogol Bordello", ставший таким же культовым, как "Машина Времени", взвалил ношу рупора поколения и кумира молодёжи, постарел, отыграл прощальный концерт и, усталый и не знающий, что делать дальше, иду домой, следом за мной один за одним гаснут фонари, а на фоне, как в фильмах, играет музыка, в которую вплетаются слова: "Он легенда,/ Он эра,/ Он эпоха,/ Вероятно, потому ему так плохо".
А может, я нахожусь в городе своего детства, по мере моего взросления оказавшимся не самым лучшим местом на земле, где я мечтаю жить вечно, а просто провинциальным райцентром, с безработицей, отсутствием перспектив, серыми опухшими от пьянки лицами и районной газетой, наполовину состоящей из статей с претензией на оригинальность о том, как статую Ленина в белый цвет красили ко Дню Города, на другую половину заполненной некрологами с многоразовыми стихами, слишком перегруженными метафорами. Здесь всё так, как в песне поётся: "Здесь нехуй ловить..." Вот только без каких-либо "но". Ловить в этом месте и правда нехуй. Я понятия не имею, как проведу тут целых две недели.
Мне очень не хватает одного человека. Человека, с которым у меня много общего. Человека, с которым я могу быть таким, какой я на самом деле и есть. Человека, с которым просто хорошо и тепло. Тепло. А сейчас мне прохладно, даже несмотря на то, что на улице жара за тридцать. Но я греюсь. Греюсь с помощью смс и звонков через день. Так предстоит прожить ещё две недели. И совсем не важно, что со мной будет потом. Я живу сегодняшним днём. Пусть это и глупо в какой-то степени.
Вот такие вот дела.
Не так уж важно, что из этого правда, а что ложь.
Может, я просто сплю?
-- Тём, привет. Ну, как дела?
-- Дела-то? Да так. Нормально, в общем.
Нормально у меня дела. Нормально.
Интернет бы ещё побыстрей.
Опубликовано с m.livejournal.com.
Восемь тысяч двести вёрст пустоты.
А всё равно нам с тобой негде ночевать.
Был бы я весел, если бы не ты,
Если бы не ты,
Моя
Эта песня вечно стоит у меня на репите. Есть в ней
Каждого человека иногда спрашивают: «Кто ты по жизни?» Я отвечу сразу: моей сакральной функцией является продажа
Они мои
Лёша — студент. Умный, но не ботан. Невнимательный, но секущий фишку. Ленивый, но жаждет деятельности. Считает, что приготовление пищи — не самое важное занятие в жизни. Скупает
Степаныча можно назвать синяком. Но только на первый взгляд. Когда он покупает у меня шаурму, мне кажется, что на самом деле он ни за что бы не связался с зелёным змием по своей воле. Что он ведёт ему одному понятную шпионскую игру, выпытывая у местных алкашей конфиденциальную информацию. И не может понять, что давно уже следит за самим собой. Не знаю. Может, я просто начитался Филипа Дика? Хрестоматийный пиджак поверх
Абсолютно не удивлюсь, если в один прекрасный солнечный день, в мой выходной день, меня примут двое неприметных молодых людей в цивильном и предъявят мне обвинение в нарушении санитарных норм и незаконном обращении с животными. Я буду согласен только с первым. Ибо в вагончике с такими дурацкими слоганами просто невозможно подерживать стерильность, как в операционной. Что же насчёт
В любом случае, печь блины с картошкой была моя идея. Она не принесла баснословных прибылей, но подарила ещё одного постоянного клиента. Бабу Нину нельзя назвать
Почему я это всё рассказываю? Потому что продавец шаурмы — это не обязательно сын гор с огромным носом, золотыми зубами и неспособный связать правильно двух слов. «Па русски гаварыт нада! ПАМЫДОРНЫЙ ДА!!!» — я не из таких. Да и скучно это — целыми днями сидеть в этом грёбаном вагончике и кормить непонятно кого непонятно чем, надо же иметь хобби.
Как я сюда попал? Это долгая и страшная история, по которой можно было бы снять психологическую артхаусную драму. Всё своё детство и раннюю юность я прожил без особого напряга. Видимо, был во мне
Никакой однокурсник меня, к сожалению, никуда не забрал, и вот я сижу и пишу эти буквы на стареньком «Асусе», стырив вайфай из супермаркета неподалёку. На дворе десятые годы, не такие лихие, как девяностые, но тоже не сахар. В воздухе витает дух
А знаете, что бы я ни говорил, мне нравится такая работа. По крайней мере, она есть, позволяет не зависеть от родителей, не возвращаться в почти родной город на севере, позволяет жить самостоятельно, хоть и не могу приобрести «Форд Фокус» в кредит.
Иногда я думаю: «А может, плюнуть на всё, пойти, доучиться и стать инженером? Учиться ведь никогда не поздно. И жить нормально, а не торговать курицами, умершими собственной смертью.»
Дальше этих мыслей не заходит, поэтому я наблюдаю бесконечное вращение кур на вертеле в горячем шкафу под освещением висящей под потолком лампочки Ильича, тырю халявный вайфай из супермаркета, играю в Angry Birds, слушаю БГ и Веню Д’ркина и пишу этот вот текст.
Желаю тому, кто это читает, найти своё призвание. Я своё нашёл, каким бы невзрачным оно не было.
Мир тебе, и взяток не бери.
Вечер. Май. Тепло. Люди ходят, гуляют, радуются. Солнце. Птицы орут. Собаки орут. В смысле гавкают. Идиллия.
Бегу. Вообще, во многих снах я куда-то бегу. Толкователи снов, почему так? Надо сонник почитать. Ладно, дальше.
( Читать дальше... )
http://vkontakte.ru/note10359951_1105489
Есть такие люди, которые путешествуют по сновидениям. Трудно объяснить, как они это делают. Есть, конечно, всякие шарлатаны, ваяющие труды об осознанных сновидениях, отходе в астрал и астральном засыпании, управлении сном и прочем. Но такая техника не может внушать доверия по причине того, что сами понятия «астрал», «эзотерика», «медитация» стали широко известны любому ищущему подростку и утратили свою первоначальную значимость.
На мой взгляд, наиболее возможный способ путешествия по снам показан в фильме Ричарда Линклейтера «Пробуждение жизни». Ты просто засыпаешь и впитываешь всю ту информацию, которая льётся в пребывающее в спящем режиме сознание, и чем меньше потери при передаче такой информации, тем вернее вероятность того, что в
Попробую объяснить
Так вот, при достижении воображаемой отметки в 100% и полном погружении в окружающую сновиденческую реальность появляется возможность путешествия из сна в сон. Происходит это без помощи всяческих порталов, медитаций, мантр, небесных грибов и волшебных таблеток. Просто человек ложится спать, находясь во сне. В этом и есть смысл путешествия по сновидениям.
Возникает закономерный вопрос. Где же реальность, а где сон? Ведь засыпать и просыпаться можно и во сне. Ответ как раз даётся в этом замысловатом фильме. Есть один признак, однозначно определяющий, извиняюсь за тавтологию, реальность окружающей реальности с такой же точностью, как правило буравчика определяет направление вектора магнитной индукции. Признак этот очень прост и донельзя примитивен. Нужно просто подойти к выключателю, если находишься в
( далее )
Автор - Лена Волохова.
vkontakte.ru/wall10359951_2563
Очередной День Победы. Очередной пиздец. Простите меня, господа интеллигенты, которых чудом занесло в мои друзья на этом сайте, но более точного определения я подобрать не могу.
Утро. Выхожу из дома, двигаюсь в сторону Первомайки. В районе Арин-Берда вижу: навстречу едва плетутся (напомню: утро) три мужика лет под сорок. Пьяный разговор то и дело прерывается громогласными криками: "С праздником!", "Выпьем за победу!" и им подобными. После каждого раздается звон пивных бутылок и троица, вытирая губы и довольно ухмыляясь, двигается дальше.
Полдень. Собственно, парад. С племяшкой на руках протискиваюсь в передние ряды зевак, посмотреть на шествие. Последний рубеж, отделяющий нас от колонны - небольшая группка подростков с одинаковой "экипировкой": в правой руке по сигарете, в левой - по бутылке. Хохот, обильный мат, в общем, все как полагается. Да и плевать бы по большому счету, но тут мимо нас проходит колонна (хотя уместнее было бы сказать колонка, и то вряд ли) ветеранов. Все гордо смотрят вперед, ровно шагают, несмотря на возраст и шалости здоровья. Только один то и дело озирается по сторонам. Улыбается, кому-то кивает, машет рукой. И тут его взгляд падает на моих нежеланных соседей. Знаете, иногда говорят, мол, аж физически видно, как душа покидает тело? Вот и сейчас: дед сгорбился, как-то резко осунулся и будто бы постарел еще лет на десять. Он опустил голову и, шаркая и едва переставляя ноги, пошел дальше.
Ну, про пьянство на концерте, "посвященном памяти Великой Победы", и говорить не буду, про то, что все дворы за ДК были превращены в общественный туалет - тоже. Это и так всем хорошо знакомо.
Скажите только: а почему? Почему действительно Великий день памяти, день всепоглощающей радости, охватившей наш народ 66 лет назад, превратился в повод:
а) для людей - хорошенько бухнуть;
б) для продавцов всякой дряни - неплохо навариться;
в) для разноплановых организаций - поставить галочку в графе "Благотворительность"?
Неужели и не нужна никому эта Победа? Неужели все эти люди погибли зря? Неужели никто не помнит? Не ценит? Не плачет над этой трагедией? Не молчит в отведенную минуту, вспоминая подвиги своих и чужих дедов и прадедов?
Мы все дальше от этих страшных лет. И слава - нет, не богу! Слава тем Героям, тем сражавшимся на фронте и работавшим в тылу, выносившим детей из немецких концлагерей и бросавшимся грудью на амбразуру, дошедшим до Берлина и Праги и погибшим в первые военные дни. Вечная слава и вечная память. И большое спасибо от нас, не знающих этого лихолетья, за нашу жизнь, свободу и мир!
Никогда не врубался в крылатое выражение «Красавица ноги от ушей». То ли у меня воображение больное, то ли я плохо знаком с устойчивыми выражениями в русском языке, но мне сразу же представляется некое чудище, похожее на двуногого осьминога с человеческой головой, но всего с двумя конечностями, похожими на привычные всем ноги. Ноги эти являются как бы продолжением ушей и растут как раз из того места, где у нормальных людей ушные мочки. Красавицы, согласно современным стереотипам, обязаны иметь длинные ноги, поэтому конечности этих существ довольно длинны, и голова находится на
«Летящей походкой
Ты вышла из мая
И скрылась из глаз
В пелене января»
Такие существа неземной красоты редко встречаются. Вот я лично не видел. Вернее, видел, но не в живую. У одного моего друга есть гараж. С наступлением эры новых технологий в этот гараж перекочевал массивный магнитофон с коллекцией кассет различных исполнителей и жанров. Занимает эта коллекция четыре коробки средней величины. В одной из таких коробок мы нашли кассету с ранним творчеством Маши Распутиной. Фотография Маши суперидеально, наиидеальнейше подходила под приведённое выше описание.
Жил на свете парень, которому каждый день приходилось ходить через одно опасное место.
Место это на первый взгляд казалось совсем не страшным. Там не приватизировала территорию стая бродячих собак. Не использовал это место в качестве охотничьих угодий сексуальный
На опасном месте, про которое я говорю, стоял дом. Общежитие. Старая девятиэтажная
Жили в нём люди разные. Высокие и низкие.
Жили там работяги и белые воротнички, забулдыги и приверженцы радикальной трезвости, гопники и хипстеры, наркоманы и мастера спорта по лыжам.
Короче говоря, общага как общага. Чего опасного?
Жила в общаге, выражаясь сухим милицей полицейским языком, неустановленная группа лиц. Она очень наплевательски относилась к экологической обстановке за окном. И усугубляла её путём бросания предметов различной массы, габаритов и аэродинамических свойств на
Шансы у всех были равны, а вероятность попасть под пикирующий из окна или балкона стул была примерно равна вероятности получить пулю из заряженного одним патроном «кольта».
И с малых лет этот парень участвовал в игре «не попади под летящий шкаф». Первые лет семь в жизни он и не подозревал, что на него может упасть с высоты
Они пошли на место происшествия и увидели пятно подсохшей крови на грязноватом асфальте и донышко трёхлитровой банки, которая и прилетела бедняге по голове. О дальнейшей судьбе своего приятеля он так ничего и не узнал, а скоро и забыл, как его звали.
Шло время, месяцы, годы. С высоты на землю падали доски, банки, шарики с водой и использованные кондомы с содержимым мочевого пузыря, телевизоры «Юность», мешки с пищевым мусором, детские подгузники, куриные яйца, стулья и прочие интересные вещи.
Парень ходил мимо этой богадельни в школу и не замечал интересной закономерности. На то место, где он проходил минут десять назад, приземлялась
Года через четыре неустановленная группа лиц прибегнула к убийственному снаряду, представляющему собой завязанный пакет с краской — серебрянкой. При ударе об асфальт пакет лопался, обдавая жертву серебристыми брызгами. Парню повезло, его и приземлившийся снаряд разделили полтора метра. Забрызгались только новенькие кроссовки.
Через полгода юноша своими глазами увидел, как с балкона седьмого этажа на землю, размахивая отполированным дверцами, летит финский шкаф восемьдесят третьего года выпуска.
Пока что ему везло. Видимо, тот, кто следит за выполнением закона подлости, решил что этот парень ему ещё пригодится.
Но в
Но лень и отсутствие желания делать большой крюк заставляли продолжать игры с падающими тумбочками. Так продолжалось ещё несколько месяцев.
Потом, в один прекрасный солнечный зимний день на голову игрока с судьбой, шедшего
Это событие окончательно выбило его из колеи. С трудом выпутавшись из не очень приятно пахнущего одеяла, он разразился тирадой, полной уничтожающей ненависти, желчного порицания, гневного обличения, явных угроз, горьких упрёков, обещаний это так не оставить и найти виновников. Всё это было сдобрено хорошей порцией инфернальной лексики.
В некоторых окнах появились удивлённые рожи.
Если в начале монолога парень просто утверждал, что то, что делают неизвестные скидыватели, есть нехорошо и аморально, то в конце он делал акцент на их предполагаемой нетрадиционной ориентации (нормальные люди такими пидарасами быть не могут) и утверждал, что найдёт этих педерастов и отрежет им их первичные половые признаки.
На финальном выкрике: «Как же вы меня заебали!» у парня пропал голос. На миг воцарилась тишина. Парень повернулся и собрался пойти домой, по пути купить
Из форточки окна на седьмом этаже вылетела пустая бутылка
Да, оно убивает, оно - причина рака лёгких, импотенции и диареи, но жить вообще вредно.
И дело не в том, что "Целоваться с курящей девушкой всё равно, что лизать пепельницу". Лизать пепельницу куда противней.
Дело в другом.
Вот встречаю я, к примеру, старую знакомую. Очень хорошую знакомую, даже чуть больше, чем просто друга. С такими предпочитаешь видеться реже, но не потому, что лучше бы совсем не видеться, а потому, что отношения с таким человеком надо дозировать, чтобы не уничтожить взаимопонимание и симпатию постоянством.
И вот, значит, я её встречаю, а она достаёт откуда-то из недр своей безразмерной небольшой сумки через плечо пачку дамских сигарет "Вог" и начинает смолить, неумело, но с чувством гордости, уверенности, что это будет оценено полжительно: "Ух ты, как она смолит, за две тяги полсигареты выжигает, опытная". Или так: "Как же ей идёт эта сигарета, обволакивающая её мягкие черты лица тончайшей пеленой и придающая её образу неземную лёгкость и чарующую загадочность". А я думаю: "Бля, дымит, как паровоз ИС на подъёме". У меня сразу вскакивает мысль о том, что она старается выдохнуть дым прямо мне в лицо. От пассивного курения начинает болеть голова. А если вместо "Вог" оказываются "Кептейн Блек", то я борюсь с желанием отвернуться или отойти подальше, ибо этот навязчивый шоколадный аромат распространяется моментально в радиусе метров десяти.
Она думает, что смолимая цигарка придаст ей женственности, какой-то внутренней силы, бунтарского нрава, независимости, изящности, сделает её похожей на дам из XIX века с изящным мундштуком у рта, пускающих дым в поэтических салонах.
Я вижу другое.
Muzicons.com
Помню, был я совсем маленьким несмышлёнышем, но любил играть со взрослыми ребятами, а со сверстниками не любил, потому что веселее было с теми, кто старше. Эти взрослые ребята научили меня материться, гонять собак, плевать сквозь щель между резцами и многим другим интересным вещам.
Играл я как-то во дворе соседского двухэтажного дома барачного типа, в котором жили мои тогдашние приятели, в песочнице. В шесть лет нормальные мальчики не играют в песочнице, но я решил вспомнить молодость. И увидел я интересную вещь. К одному окну на первом этаже, за которым жил парень по имени Рома, но все его звали Ромыч. Ромычу было шестнадцать лет, он ездил на "Карпатах", у него был музыкальный центр "Панасоник". Он имел большой авторитет среди дворовой молодёжи всех возрастов и и снисходительно-добродушно относился к нам, самым мелким. Он частенько врубал свой "Панасоник", выставлял колонки в окно и наполнял двор и тупик в конце улицы Загородной молодёжными хитами той эпохи: "Сектором газа", "Кино", "КиШ", "Scooter", "Красная плесень". Он носил джинсовку без рукавов с заклёпками и нашивками. Потом Ромыч перешёл на словотворчество парней в широких джинсах, бормочущих в микрофон лихие тексты. Помню этих странных исполнителей, первых российских реперов. Титомир с хитом "Делай, как я". Дэцл, "Дискотека Авария", Мистер Малой.
В тот день, когда я играл в песочнице, из окна заиграл какой-то бодренький мотивчик. Вслед за приятелями я подскочил к окну. У Ромыча собралась компания его сверстников, с нами уже не игравших в силу возраста.
Из "Панасоника" раздавалось:
Поговори с ней о сексе!
Она хочет знать всё!
Поговори с ней о сексе!
Ещё и ещё!
Нам, юным неопытным юнцам, велели торчать в окне тихо, чтобы от родителей не влетело. Или проваливать Диснея смотреть. Я диснея не любил и уважал Ромыча. Поэтому остался.
Вслед за призывами сексуально просветить любознательную девушку из динамика зазвучал суперхит:
Мы познакомились с чиксой,
Она была хороша.
При взгляде на неё поднималась душа.
Она была лучше всех,
Она была просто блеск,
Меня возбуждал её бюстгальтера треск,
С неё который я снимал, оголяя ей грудь.
Она была великолепно, но не в этом суть.
Её имел, как оказалось, не только я,
Её имели все,
Все!
Мои друзья!
Секс! Секс!
Как это мило!
Секс! Секс!
Без перерыва!
Секс! Секс!
Как это мило!
Секс!
В силу юного возраста я не знал, о чём так бодро кричат озабоченные московские брейкеры. И поинтересовался у страших. Их ответ был: "Пацан ты ещё, о сексе-то знать. До "Мальчишника"-то не дорос". Но припев запомнился, и я долго ещё напевал непонятные слова про то, что секс - это так мило.
Потом уже, когда в моём телевизоре появилось ЭмТиВи со Стрельниковым, Комоловым, Шелест, а потом и Ургантом, я услышал песню "Дверь". А потом и "Весна". Пел их какой-то Дельфин. В ту пору я не обратил на этого странного дядьку никакого внимания.
Но когда уже дорос и до Дельфина, то услышал где-то, что Дельфин-то был раньше в "Мальчишнике". Я не верил. Не мог весёлый раздолбай, кричащий про секс в микрофон превратиться в мрачноватого, задумчивого и глубокомысленного Дельфина.
А потом уже узнал и про "Дубовый ГаайЪ", и про "Мишиных Дельфинов".
Такие вот дела.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
onchoys at Призыв рватьГлава Коми Вячеслав Гайзер сказал как-то, что, дословно, порвет любого за солдат срочной службы из Коми. Хорошие слова, за них он достоин уважения. Вот теперь пришла пора сдержать обещание.
На днях Гайзер отреагировал, но как-то слабо. Мы решили организовать петицию к Главе Коми.
Ознакомиться с текстом и подписать ее можно здесь - петиция.
После того как соберется 1000 подписей мы снова попросим Вячеслава отреагировать.
Случившееся еще раз доказывает, что армия есть опасный для здоровья и жизни институт. В идеале он должен быть ликвидирован, но мы пока в XXI веке, без армии все-таки не обойтись. Выход простой - переводить ее на профессиональную основу. Подпишите петицию, пожалуйста.
За всю любовь расплатимся любовью…
http://vkontakte.ru/note10359951_1040441
http://vkontakte.ru/note10359951_1035946
The Violin - A Little Bit Nervous
( Читать дальше... )http://vkontakte.ru/note10359951_1031821
Вглядитесь в эту физиономию. Узнаёте? Это Рыжий Ням. Кто такой Рыжий Ням? Рыжий Ням - это символ, маскот, лицо нашего мясокомбината, выпускающего самые лучшие сосиски.
Ухтинские сосиски - это лучшее изделие ухтинских мясников. Это то, что должно быть у каждого в холодильнике в качестве НЗ. Более того, они вкусные, их действительно вкусно есть, по сравнению с какими-нибудь варёными жилами татарского крупного рогатого скота.
Сосиски вкусные, но их психоделический символ - Рыжий Ням - вызывает чувство непонятного внутреннего смятения, ощущение опустошённости, повышенной нервозности, настороженной сосредоточенности. Долгое сосредоточение внимания на глазах этого котообразного существа имеет эффект гипноза.
Его опасаешься.
Есть такой американский телесериал - "Rugrats". (Ох уж эти детки" по-русски).
Есть в нём персонаж по имени Чаки. Рыжий американский ребёнок в очках, до усрачки боящийся физиономий клоунов.
Как я его понимаю. Меня напрягает Рыжий Ням.
Это рыжее нечто, перемещающееся обратной лунной походкой покойного Майкла Джексона по квартире с евроремонтом и напевающее странным голосом, похожим на голос Олега Табакова, пропущенным через электронный звуковой фильтр и приобрёвшим невообразимые оттенки, про то, что у него повышается настроение, когда чует своим настроенным на запах мясных продуктов обонянием аромат варящихся сосисок. Оно проходит "мимо миски" со стандартной кошачьей едой, потому что его ведёт желание поглощать продолговатые комки варёного фарша. Прямо как у Стругацких: "Кадавр жрал".
У него зубы среднестатистического голливудского актёра шестидесятых. Идеально ровные, слепящей белизны, напоминающие один большой и цельный монолит.
Глаза, смотрящие в одну точку, полны жажды поглощать СОСИСКИ.
И правда, зачем такому котищу всякие "Вискасы", "Китекеты" и молочко в блюдечке? Когда он входит-вплывает своей неестественно плавной походкой в кухню садится за стол, он выше на голову шести-семилетних детишек, кушающих свой обед. Детишки, что характерно, тоже как-то насторожены.
Такого не прокормишь.
В общем, этот бессмысленно-проницательный взгляд, это огромное рыжее тело, эти страшные монолитные челюсти в комплексе посылают импульс прямо в зону восприятия мозга зрителя. "Ешь сосиски, покупай и ешь!".
Это как с "Телепузиками". Они зомбируют. Рыжий Ням идёт по их стопам.
Он неотступно слежит за тобой даже в городе. Уже во многих местах его пронзительное лицо с голливудской улыбкой взирает на тебя в поиске сосисок.
А на повороте на ЦОК он взирает на тебя всей своей шестиметровой тушей с огромного рекламного баннера.
Ешьте сосиски, а то мало ли что?
"Рыжий Ням! Просто Ням-Ням!". <
http://vkontakte.ru/note10359951_1023669
Подъезд мой состоит из двух предбанников и мне, начитавшемуся Глуховского и его последователей, кажется похожим на бомбоубежище. Вхожу во второй предбанник, открываю дверь, проникаю в сам темноватый подъезд. В подъезде предусмотрено место для хранения детских колясок и велосипедов, но их там сроду не бывало, наши бдительные жильцы предпочитают держать всё своё ездящее добро за однотипными синими дверями, по три на этаже.
Открываю я дверь в собственно подъезд и замечаю боковым зрением неясный силуэт. И не успеваю я хоть что-то предпринять, реакция не успевает сработать, только глаз фиксирует, как этот силуэт из бокового зрения переместился в центральное и оказался молодым человеком в серой куртке с синим чемоданчиком в форме прямоугольного параллелепипеда. "Стоп, вы из какой квартиры?" - вопросил он. "Из двадцать третьей," - ответил я. "Ага, мы вас ещё не переписали! И на переписной пункт вы не являлись. Пройдёмте!" Поехали в лифте. Лихорадочно рассматриваю его и пытаюсь выявить признаки настоящего переписчика, а не мошенника. Чемоданчик - не показатель. Явно не показатель. Какой там главный атрибут переписчика? А, синий шарф! На моём переписчике его не было. Ладно, думаю, приметы запомнил, если что, доблестная милиция поймает.
Доезжаем до этажа. Открываю дверь, он по-хозяйски заходит в прихожую, раскрывает чемоданчик, достаёт бумаги, а я фиксирую синий шарфик в чемодане.
Переписывает, задаёт какие-то вопросы, машинально отвечаю, звоню родителям, чтобы уточнить когда отец пришёл из армии.
В конце всей процедуры, когда переписчик собрался удалиться, я решился спросить: "Слушай, что-то как-то ты меня професионально принял, мне и не отвертеться было". "А как вас по-другому-то, по-другому никак," - поделился секретом человек с чемоданчиком.
Не скрывайтесь от переписи, товарищи, всё равно найдут.
http://vkontakte.ru/note10359951_1017441
НОЧЬ
Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зелёный бросали горстями дукаты,
а чёрным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие жёлтые карты.
Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как жёлтые раны,
огни обручали браслетами ноги.
Толпа — пестрошёрстая быстрая кошка —
( Читать дальше... )
http://vkontakte.ru/note10359951_1017258
